Великий и умилительный летний праздник - Успение Божией Матери - издревле воспринимался православными христианами как вторая Пасха.

Сама Пасха - Воскресение Христово - явилась поворотным пунктом в истории человечества. Своим воскресением Господь Иисус Христос открыл нам двери рая, двери того места блаженства, которое изначально было предназначено для человека - венца Божьего творения, и которое закрылось для нас из-за греха гордыни и непослушания со стороны наших прародителей.

Но прошли века, и вот Сам Бог сошел на землю, воплотился в образе человека, и вновь открыл нам двери рая, проявив - вместо гордыни - крайнее смирение, вместо непослушания - послушание даже до смерти крестной, и вместо греха Он - чистейший и совершенно безгрешный - понес на Себе грехи всего мира.

Этими тремя качествами - смирением, послушанием и чистотой естества - Господь показал нам высший образец того, каким может быть человек, каким он должен быть, каким он был замыслен Творцом.

Однако, мы можем подумать, дорогие братья и сестры, что таким идеалом человека мог быть только Сам воплотившийся Богочеловек, Господь Иисус Христос, а что простому смертному человеку невозможно достичь такого совершенства. Но чтобы мы так не думали, перед нами предстает Божия Матерь, Которая является высшим образцом достижения этого совершенства, и Которая примером всей Своей жизни и Своего успения учит нас, что человек может достичь совершенства именно этими тремя свойствами - смирением, послушанием воле Божией, и нравственной чистотой.

Богородица была так смиренна, что желала быть последней служанкой у той, которая станет Матерью Божией. Богородица была так смиренна, что будучи Сама избрана стать Матерью Божией, не возгордилась, а скромно исполняла Свое великое служение.

Богородица была так послушна воле Божией, что услышав от Архангела о предстоящем Ей служении, таком странном и неведомом никакому человеческому уму, Она смиренно ответила: «се раба Господня». Богородица была так послушна воле Божией, что услышав от старца Симеона о предстоящих Ей сердечных муках, Она смиренно приняла Свою долю участия в крестных страданиях Своего Сына и Бога.

О поразительной же чистоте Богородицы мы видим свидетельства от самого Ее рождения. Насколько чиста было Она, если Ее, трехлетнюю отроковицу, да еще женского естества, сам первосвященник ввел в самую сокровенную часть храма - во святая святых!

В молитвах перед причастием Церковь увещевает нас, чтобы мы остерегались принимать Святые Дары будучи в нечистом состоянии души, чтобы не опалиться, ибо эти частицы Божества являются огнем. Насколько же чиста была Богородица, если Она Самого Бога вместила в Своей утробе и не опалилась!

В Евангелии говорится, что ничто нечистое в Царство Божие не войдет. Насколько же чиста была Богородица, если Она не только вошла в Царство Божие, а пройдя, как все люди, через врата смерти, Она вместе с телом была взята на небо и посажена рядом с престолом Самого Бога в Троице!

В Успении Пресвятой Богородицы и отмечаются эти три Ее свойства - смирение, послушание и чистота, - которые вознесли Ее, смертного человека, превыше всех тварей земных и всех сил небесных, сделали Ее честнейшей херувим и славнейшей без сравнения серафим, сделали Ее Царицей неба и земли.

Будем же и мы, дорогие братья и сестры, стараться подражать высокому примеру Богоматери и, торжествуя Ее великий праздник, будем помнить, что даже в Успении Своем Она никогда нас не оставляет. Аминь.

Приближаясь к смерти, человеку начинает уже открываться и вечность; он уже подходит к рубежу ее. Он еще видит, хоть тускло и нераздельно, земные предметы, еще слышит, хотя и неразборчиво, здешние звуки, еще ощущает в себе, хотя и смешанно, земные чувства: но уже сказывается ему и другая жизнь. Он замечает предметы и явления, невидимые для других, слышит необыкновенные звуки, прозревает то, что нам не может быть известно естественным порядком. Еще несколько минут – и человек переступает в вечность... Вдруг меняется форма его бытия, дух его видит самого себя в теле; он видит предметы самые отдаленные уже не телесными глазами, а непосредственно разумом, и то, что прежде он мог постигать только разумом, теперь он видит как бы глазами; он говорит не членораздельными звуками слова, а мыслию, и то, что прежде он мог представлять себе только в мыслях, теперь уже выражает как бы словом; не руками осязает предметы, а ощущениями и чувствами, и предметы самые тонкие и прежде для него неуловимые и неосязаемые он теперь обнимает в ощущениях, как бы в руках; движется не ногами, а одной силой воли, и то, к чему он прежде мог приближаться с великим трудом, медленно, через большие пространства места и времени, теперь он настигает мгновенно, никакие вещественные препятствия его уже не задерживают.

Теперь и прошедшее ему видно, как настоящее, и будущее не так сокрыто, как прежде, и нет уже для него разделения времени и мест, нет ни часов, ни дней, ни годов, ни веков, нет расстояний ни малых, ни больших, – все сливается в один момент – вечность, вечность, никогда не оканчивающуюся и всегда только еще начинающуюся; все соединяется в одну точку зрения, и эта точка уже не подлежит никаким измерениям.

Что же он видит и чувствует? Невыразимым ужасом поражает его открывшаяся вечность; ее беспредельность поглощает его ограниченное существо, все его мысли и чувства теряются в ее бесконечности. Он видит предметы, для которых у нас нет ни образов, ни названия; слышит то, что на земле не может быть изображено никаким голосом и звуком; его созерцания и ощущения не могут быть выражены у нас ни на каком языке и никакими словами. Он находит свет и мрак, но не здешний: свет, перед которым наше яркое солнце светило бы менее, чем свеча перед солнцем; мрак, перед которым наша самая темная ночь была бы яснее дня.

Он встречает там и подобные себе существа и узнает в них людей, также отшедших из здешнего мира. Но какое изменение! Это уже не здешние лица и не земные тела; это одни души, вполне раскрывшиеся, со всеми их внутренними свойствами, которые и облекают их соответственными себе образами: по этим образам души узнают друг друга, а силою чувств узнают тех, с которыми сближались в здешней жизни.

Потом встречаются духу существа, также сродные ему по естеству, но такие, которых одно приближение дает ему чувствовать неизмеримо высшую над ним силу их. Одни из них выходят из глубины беспредельного мрака, и все существо их мрак и зло; они мыслят, действуют, живут одним бесконечным злом; неизобразимые страдания в них самих и от них другим; скорбь и гибель отличают их каждое движение и действие.

Но это еще в нисших сферах духовного мира, ближайших к миру земному; а там, далее, дух видит бесконечное море непостижимого света, из которого выходят другие существа, еще более могучие; их природа и жизнь – одно необъятное добро, неизобразимое совершенство, невыразимая любовь; неописанный свет наполняет все существо их и сопровождает каждое их движение.

Итак, в этом чудесном мире дух человека, ничем не стесняемый и силою своей духовной природы и неодолимою силою притяжения сродного ей мира, летит, летит все далее и далее, до того места, или лучше сказать, до той степени, до какой могут достигать его духовные силы, и весь поразительным для него образом перерождается. Тот ли это дух, который жил в человеке на земле, дух ограниченный и связанный плотью, едва заметный под массою тела, всецело ему служащий и порабощенный, т.ч. без тела повидимому и жить и развиваться не мог?

Тот ли это дух немощный, так часто и легко падавший под бременем чувственности и всех условий земной жизни? Тот ли, наконец, это дух, в котором и добро было большей частью только в семени, и зло скрывалось глубоко, т.ч. он почти не сознавал сам в себе ни того, ни другого, и так было в нем все перемешано, что и добро побеждалось злом, и в зле проглядывало иногда добро? Теперь что с ним сталось? Теперь все – и доброе и худое – быстро с неудержимой силой раскрывается; его мысли, чувства, нравственный характер, страсти и стремления воли, – все это развивается в необъятных размерах; он сам их ни остановить, ни изменить, ни победить не может; беспредельность вечности увлекает и их до бесконечности; его недостатки и слабости обращаются в бесконечное зло, его скорби и духовные болезни обращаются в беспредельные страдания.

Представляете ли вы себе весь ужас такого состояния? Твоя душа, теперь не добрая, но еще подавляющая и скрывающая в себе зло, там явится злою до бесконечности; твое худое чувство, здесь еще чем нибудь сдержанное, если ты не искоренишь его здесь, там обратится в бешенство; если ты здесь владеешь собою, то там ты уже ничего не можешь с собою сделать: все в тебе и с тобою перейдет туда и разовьется в бесконечность. Чем ты тогда сделаешься? О, тогда ты сам себя узнаешь гораздо лучше, чем здесь. Помощи никакой и ни откуда уже не будет, и понесет тебя твое зло собственным своим тяготением туда, где живет вечное бесконечное зло, – в сообщество темных, злых сил. И на этом пути ты ни остановиться, ни возвратиться не можешь, и во веки веков ты будешь страдать и страдать – чем же? Бешенством от твоего собственного зла, которое не подаст тебе уже никакой надежды к лучшему и не даст тебе покоя в самом себе; будешь страдать и от той злой среды, которая будет сильнее тебя, будет вечно окружать тебя и терзать тебя без конца...

Что же душа добрая, что с ней? И добро также раскроется во всей полноте и силе; оно будет развиваться со всею свободою, которой здесь не имело, обнаружит все свое внутреннее достоинство, здесь большей частью сокрытое, неузнаваемое и неоценимое, весь свой внутренний свет, здесь всячески затемняемый, все свое блаженство, здесь не постигаемое и подавляемое разнообразными скорбями жизни. И понесется эта душа, всей силой своего природного возвышенного стремления в высшие сферы того мира, туда, где в бесконечном свете живет Источник и Первообраз всякого добра, в сообщество светлых, чистейших существ, и сама сделается таким же чистым, светлым, блаженным существом. Беспредельная любовь будет соединять ее с Богом, с ангелами и подобными ей душами. Она будет уже во веки тверда в своем добре, и никакое зло, ни внутреннее, ни внешнее не сможет уже колебать ее, ни изменить ее, ни повредить ее блаженному состоянию...